Неточные совпадения
Он одно
дело, прошлого года, такое об
убийстве разыскал,
в котором почти все следы были потеряны!
— Вам следует подать объявление
в полицию, — с самым деловым видом отвечал Порфирий, — о том-с, что, известившись о таком-то происшествии, то есть об этом
убийстве, — вы просите,
в свою очередь, уведомить следователя, которому поручено
дело, что такие-то вещи принадлежат вам и что вы желаете их выкупить… или там… да вам, впрочем, напишут.
— Да про
убийство это я и прежде твоего слышал и этим
делом даже интересуюсь… отчасти… по одному случаю… и
в газетах читал! А вот…
Он сам это все передавал слово
в слово Софье Семеновне, которая одна и знает секрет, но
в убийстве не участвовала ни словом, ни
делом, а, напротив, ужаснулась так же, как и вы теперь.
— Да ты что же! — крикнул вдруг Разумихин, как бы опомнившись и сообразив, — да ведь красильщики мазали
в самый
день убийства, а ведь он за три
дня там был? Ты что спрашиваешь-то?
Через несколько
дней Самгин убедился, что
в Москве нет людей здравомыслящих, ибо возмущенных
убийством министра он не встретил. Студенты расхаживали по улицам с видом победителей. Только
в кружке Прейса к событию отнеслись тревожно; Змиев, возбужденный до дрожи
в руках, кричал...
«Прожито полжизни. Почему я не взялся за
дело освещения
в печати
убийства Марины? Это, наверное, создало бы такой же шум, как полтавское
дело братьев Скритских, пензенское — генеральши Болдыревой,
дело графа Роникер
в Варшаве… «Таинственные преступления — острая приправа пресной жизни обывателей», — вспомнил он саркастическую фразу какой-то газеты.
Он сильно изменился
в сравнении с тем, каким Самгин встретил его здесь
в Петрограде: лицо у него как бы обтаяло, высохло, покрылось серой паутиной мелких морщин. Можно было думать, что у него повреждена шея, — голову он держал наклоня и повернув к левому плечу, точно прислушивался к чему-то, как встревоженная птица. Но острый блеск глаз и задорный, резкий голос напомнил Самгину Тагильского товарищем прокурора, которому поручено какое-то особенное расследование темного
дела по
убийству Марины Зотовой.
«Да, эта бабища внесла
в мою жизнь какую-то темную путаницу. Более того — едва не погубила меня. Вот если б можно было ввести Бердникова… Да, написать повесть об этом
убийстве — интересное
дело. Писать надобно очень тонко, обдуманно, вот
в такой тишине,
в такой уютной, теплой комнате, среди вещей, приятных для глаз».
— Мой вопрос — вопрос интеллигентам вчерашнего
дня: страна —
в опасном положении. Массовое
убийство рабочих на Ленских промыслах вновь вызвало волну политических стачек…
— Ты — глуп, Дронов, — возразил Тагильский, как будто трезвея, и, ударяя ладонью по ручке кресла, продолжал: — Если рядом со средневековым процессом об
убийстве евреями воришки Ющинского, убитого наверняка воровкой Чеберяковой, поставить на суде
дело по
убийству Зотовой и привлечь к нему сначала
в качестве свидетеля прокурора, зятя губернатора, — р-ручаюсь, что означенный свидетель превратился бы
в обвиняемого…
— Из этого
дела можно состряпать уголовный процесс с политической подкладкой, и на нем можно хапнуть большие деньги. Я — за то, чтоб разворовали деньги и — успокоились. Для этого необходимо, чтоб Безбедов сознался
в убийстве. Как вы думаете — был у него мотив?
Он был с нею
в Государственной думе
в тот
день, когда там слушали запрос об
убийствах рабочих на Ленских промыслах.
В другой раз он попал на
дело, удивившее его своей анекдотической дикостью. На скамье подсудимых сидели четверо мужиков среднего возраста и носатая старуха с маленькими глазами, провалившимися глубоко
в тряпичное лицо. Люди эти обвинялись
в убийстве женщины, признанной ими ведьмой.
«Там он исповедовался, либеральничал, а здесь довольствуется встречами у Дронова, не был у меня и не выражает желания быть. Положим, я не приглашал его. Но все-таки… — И особенно тревожило что-то недосказанное
в темном
деле убийства Марины. — Здесь он как будто даже избегает говорить со мной».
Но было ли, было ли это
убийство в самом
деле, взываю я к вам снова и снова из глубины души моей!
Мы слышали, как обвинение само засвидетельствовало, что до самого последнего
дня, до сегодня, до
дня суда, колебалось обвинить подсудимого
в полной и совершенной преднамеренности
убийства, колебалось до самого этого рокового „пьяного“ письма, представленного сегодня суду.
А я отвечу на это, что уж если замыслил такое
убийство, да еще по плану, по написанному, то уж наверно бы не поссорился и с приказчиком, да, может быть, и
в трактир не зашел бы вовсе, потому что душа, замыслившая такое
дело, ищет тишины и стушевки, ищет исчезновения, чтобы не видали, чтобы не слыхали: „Забудьте-де обо мне, если можете“, и это не по расчету только, а по инстинкту.
На другой же
день после
убийства нашли его на дороге, при выезде из города, мертво пьяного, имевшего
в кармане своем нож, да еще с запачканною почему-то
в крови правою ладонью.
Приходит
день замышленного Смердяковым
убийства, и вот он летит с ног, притворившись,
в припадке падучей болезни, для чего?
И таков ли, таков ли был бы я
в эту ночь и
в эту минуту теперь, сидя с вами, — так ли бы я говорил, так ли двигался, так ли бы смотрел на вас и на мир, если бы
в самом
деле был отцеубийцей, когда даже нечаянное это
убийство Григория не давало мне покоя всю ночь, — не от страха, о! не от одного только страха вашего наказания!
Если под революцией понимать совершаемые
в известный исторический
день насилия,
убийства, кровопролития, если понимать под ней отмену всех свобод, концентрационные лагеря и пр., то желать революции нельзя и нельзя ждать от нее явления нового человека, можно только при известных условиях видеть
в ней роковую необходимость и желать ее смягчения.
После
убийства Александра II, с марта 1881 года, все московское дворянство носило год траур и парикмахеры на них не работали. Барские прически стали носить только купчихи, для которых траура не было. Барских парикмахеров за это время съел траур. А с 1885 года французы окончательно стали добивать русских мастеров, особенно Теодор, вошедший
в моду и широко развивший
дело…
Он участвовал
в убийстве Павла, будучи молодым семеновским офицером, и потом был замешан
в непонятное и необъясненное
дело Сперанского
в 1812 году.
Дело Виктора Васильича по
убийству артистки Колпаковой должно было разбираться
в летнюю сессию узловского окружного суда.
Наибольшее число
дел в 1889 г. дали побеги — 70 %, затем
убийства и вообще прикосновенность к
убийству — 14 %.
«Торговое
дело» и «Торгово-комиссионный склад» — так называется эта скромная лавочка
в сохранившихся у меня печатном и рукописном прейскурантах — принадлежит ссыльнопоселенцу Л., бывшему гвардейскому офицеру, осужденному лет 12 тому назад Петербургским окружным судом за
убийство.
В это время
в тюрьме содержалась также женщина свободного состояния Гаранина, подозреваемая
в убийстве мужа; она тоже сидела
в темном карцере и получала горячую пищу через два
дня в третий.
Началось
дело о побеге, заглянули
в статейный список и вдруг сделали открытие: этот Прохоров, он же Мыльников,
в прошлом году за
убийство казака и двух внучек был приговорен хабаровским окружным судом к 90 плетям и прикованию к тачке, наказание же это, по недосмотру, еще не было приведено
в исполнение.
В нашей семье нравы вообще были мягкие, и мы никогда еще не видели такой жестокой расправы. Я думаю, что по силе впечатления теперь для меня могло бы быть равно тогдашнему чувству разве внезапное на моих глазах
убийство человека. Мы за окном тоже завизжали, затопали ногами и стали ругать Уляницкого, требуя, чтобы он перестал бить Мамерика. Но Уляницкий только больше входил
в азарт; лицо у него стало скверное, глаза были выпучены, усы свирепо торчали, и розга то и
дело свистела
в воздухе.
Когда я кончил читать, умные глаза Андрусского глядели на меня через стол. Заметив почти опьяняющее впечатление, которое произвело на меня чтение, он просто и очень объективно изложил мне суть
дела, идеи Нечаева,
убийство Иванова
в Петровском парке… Затем сказал, что
в студенческом мире, куда мне придется скоро окунуться, я встречусь с тем же брожением и должен хорошо разбираться во всем…
— Что ты без толку брешешь, — остановил его другой, — долго-ль так невинного человека погубить. Со злости тогда, что красоту его испортили, сболтнул, а то статочное ли
дело на
убийство решиться.
В уме ли ты, парень. Смотри сам под ответ не попади. Следственник его уже допрашивал, он сам говорил, что все дотошно показал. Уйди от греха.
Гиршфельд нашел нужным
в виду все продолжавшегося над ним следствия провести это лето белее скромным образом и
в более уединенной местности, так как состояние его духа
день ото
дня становилось тревожнее, хотя из Москвы и получено было известие о прекращенни местным прокурорским надзором
дела по обвинению его
в убийстве Князева,
в виду объяснения самого покойного, записанного
в скорбном диете Мариинской больницы, но от петербургского прокурорского надзора, видимо, ему не предстояло отделаться так легко и скоро.
Смерть Князева, являвшегося и
в этом
деле для него опасным свидетелем, была очень и очень кстати. Барон Розен не преминул, впрочем, написать на Николая Леопольдовича новый донос, обвиняя его
в убийстве Князева, но
дело было устроено слишком чисто, чтобы Гиршфельда это обеспокоило.
— При Сусанне Николаевне я не хотел говорить, чтобы не встревожить ее; но вот что мне пришло
в голову: если племянник мой действительно стрелял
в жену свою, так это уголовщина!.. Это покушение на
убийство!..
Дело должно об этом начаться!..
День 17 июля во 2-й роте обошелся без
убийств и особенных происшествий, но поселяне этой роты большою толпою отправились за Волхов
в соседний округ короля прусского и прежде всего возмутили резервную роту этого полка, а затем и весь полк.
Дело об
убийстве жены полковника Зои Никитишны Хвостовой, рожденной Белоглазовой, после долгого хождения по разным судебным инстанциям было прекращено, за неразысканием виновных, или, выражаясь языком закона того времени, «предано воле Божьей» и до сих пор хранится
в одном из новгородских архивов.
— До начальника губернии, — начал он каким-то размышляющим и несколько лукавым тоном, —
дело это, надо полагать, дошло таким манером: семинарист к нам из самых этих мест, где
убийство это произошло, определился
в суд; вот он приходит к нам и рассказывает: «Я, говорит, гулял у себя
в селе,
в поле… ну, знаете, как обыкновенно молодые семинаристы гуляют… и подошел, говорит, я к пастуху попросить огня
в трубку, а
в это время к тому подходит другой пастух — из деревни уж Вытегры; сельский-то пастух и спрашивает: «Что ты, говорит, сегодня больно поздно вышел со стадом?» — «Да нельзя, говорит, было: у нас сегодня ночью у хозяина сын жену убил».
— Со вчерашнего вечера я обдумал
дело, — начал он уверенно и методически, по-всегдашнему (и мне кажется, если бы под ним провалилась земля, то он и тут не усилил бы интонации и не изменил бы ни одной йоты
в методичности своего изложения), — обдумав
дело, я решил, что замышляемое
убийство есть не только потеря драгоценного времени, которое могло бы быть употреблено более существенным и ближайшим образом, но сверх того представляет собою то пагубное уклонение от нормальной дороги, которое всегда наиболее вредило
делу и на десятки лет отклоняло успехи его, подчиняясь влиянию людей легкомысленных и по преимуществу политических, вместо чистых социалистов.
Тело отыскали
в пруде
в тот же
день к вечеру, по некоторым следам; на самом месте
убийства найден был картуз Шатова, с чрезвычайным легкомыслием позабытый убийцами.
— А какое отношение с общим
делом, — закипел Липутин, — имеют интрижки господина Ставрогина? Пусть он там принадлежит каким-то таинственным образом к центру, если только
в самом
деле существует этот фантастический центр, да мы-то этого знать не хотим-с. А между тем совершилось
убийство, возбуждена полиция; по нитке и до клубка дойдут.
— Вы ошиблись и выказали глупость и своеволие. А
убийство —
дело Федьки, и действовал он один, из грабежа. Вы слышали, что звонят, и поверили. Вы струсили. Ставрогин не так глуп, а доказательство — он уехал
в двенадцать часов
дня, после свидания с вице-губернатором; если бы что-нибудь было, его бы не выпустили
в Петербург среди бела
дня.
—
Убийство, конечно, вещь обыкновенная, это, можно сказать, каждый
день случиться может… а голова! Нет, ты пойми меня, ты вникни
в мои усилия! Голова, братец, это, так сказать, центр, седалище…
Первое
дело, что никто ей этой Варсонофии,
в душу не лазил: стало быть,
дело возможное, что она и продаст; второе
дело, что весь я, как есть,
в одном нагольном тулупишке, и хоша взял с собою пистолет, однако употребить его невозможно, потому как
убийство совершать законом запрещается, а я не токмо что на каторгу, а и на покаянье идти не желаю; третье
дело, стало быть, думаю, они меня, примерно, как тухлое яйцо раздавить там могут вгорячах-то…
Ведь как бы ни был ограничен их разум, но все-таки должны же они были понимать, что такая жизнь была самым настоящим поголовным
убийством — только медленным, изо
дня в день.
Вот толпа людей
в цепях. Все они приговорены к смерти, и каждый
день некоторых из них убивают на глазах у других. Те же, которые остаются, видят эти
убийства, ожидают своей очереди и ужасаются. Такова жизнь для людей, если они не понимают смысла своей жизни. Если же человек понимает то, что
в нем живет дух божий и он может соединиться с ним, то для такого человека смерть не только не может быть страшна, но для такого человека нет смерти.
Не может христианин признавать такого сановника и участвовать
в его выборе, не может, присягая именем бога, обязываться делать
дела убийства и насилия.
Никакие условия не могут сделать того, чтобы
убийство перестало быть самым грубым и явным нарушением закона бога, выраженного и во всех религиозных учениях и
в совести людей. А между тем при всяком государственном устройстве
убийство — и
в виде казни и на войне — считается законным
делом.
Совершенное равенство прав; атаманы и старшины, избираемые народом, временные исполнители народных постановлений; круги, или совещания, где каждый казак имел свободный голос и где все общественные
дела решены были большинством голосов; никаких письменных постановлений;
в куль да
в воду — за измену, трусость,
убийство и воровство: таковы главные черты сего управления.
Обыкновенные разорения, самоубийства,
убийства и разные другие causes ce/le/bres [Громкие судебные
дела (фр.).] не должны идти
в счет, как слишком нормальные явления.